Деревянный меч - Страница 107


К оглавлению

107

Глава 17
ПОВЕЛИТЕЛИ БОГОВ

Пожалуй, никто из равнинных жителей не знал горцев лучше, чем каэнский массаона Рокай. Всякий раз, когда они спускались с гор в Каэн, как того требовал обычай, массаона выносил решение разумное и тщательно взвешенное. Его неизменная справедливость снискала среди горцев заслуженное уважение. Горцы без особой охоты пускали к себе чужаков. Даже торговцам не дозволялось подниматься выше предгорья: вся торговля велась в установленное время у перевала Кабанья Холка, но тех, кому разрешалось взойти хотя бы на перевал, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Массаона – один из немногих – удостоился приглашения в горы и несколько раз побывал там. Гостил он в разное время у разных кланов – хотя и недолго, но об обычаях горцев он кое-какое представление получил. И чем больше он узнавал об этих людях, тем меньше понимал их. Познакомившись с горцами поближе, он понял, что житель гор – отнюдь не мрачная страхолюдная особь из сказок, которыми обитатели равнин путают своих непослушных детей. Но отчего эти веселые смешливые люди с такой легкостью хватаются за ножи, массаона понимать перестал. Он узнал, что горцы превыше всего почитают мечи – если перед горцем встанет вопрос, сохранить ему свой меч или свою жизнь, он лишится жизни, не раздумывая. Но даже самые лучшие мечи работы самых знаменитых оружейников империи, выкованные на равнинах, вызывали у горцев в лучшем случае равнодушное любопытство, сдобренное разве что самой малой толикой уважения, – а вот этого уже массаона в толк взять не мог. Горцы упоминали в разговоре своих Богов с таким благоговением, какое редко встретишь у жителя равнин, – но ни одного изображения Богов массаона так и не видел, и ему оставалось лишь гадать, на что они похожи. Словом, массаоне было о чем поведать Кенету, отправляя его в горы. Вот только времени на рассказы у него было недостаточно. Да и знал массаона хотя и многое, но далеко не все. Он не знал самого главного – того, что могло действительно помочь Кенету.

А все потому, что мечи горцев он видел по большей части в ножнах. Вблизи он не видел ни одного обнаженного клинка, и уж тем более в руках эти мечи ему держать ни разу не доводилось. Возможности такой у него не было ни разу – да и с чего бы ей представиться? Верх неучтивости – попросить воина: «Покажи мне твой меч». А в горах это не просто неучтивость, это прямой вызов. А в устах массаоны даже хуже, чем просто вызов. Горцы свято соблюдают законы гостеприимства, а законы эти гласят: преступивший порог твоего дома находится с тобой в младшем кровном родстве до тех пор, пока не покинет пределы клана. Конечно, не все права настоящего родича гостю доступны, и не все обязанности его действительно обязывают в полной мере, но условным гостевое родство никак уж не назовешь. Оно настолько реально, что гостю соваться на территорию другого, враждебного, клана и думать не стоит – разве что гость решил свести счеты с жизнью, а сам на себя руки наложить побаивается. И если на дом нападут враги, гость обязан защищать его с оружием в руках даже в отсутствие хозяев, даже после их смерти – он ведь принят в клан, хотя и временно. И пока он не уедет, весь клан относится к нему как к дальнему родичу. Поэтому-то массаона не рискнул вынудить кого-либо из горцев извлечь клинок из ножен, хотя и изнывал от желания хоть одним глазом поглядеть, чем отличаются мечи горской работы от равнинных. Бросить вызов любому воину из враждебного клана означало для гостя-родича вызвать резню, задача же массаоны заключалась как раз в обратном. Да и подлостью было бы навлечь войну на тех, кто делил с ним хлеб, отплатив кровопролитием за гостеприимство. А уж попросить показать свой меч кого-нибудь из временных сородичей… худшего преступления и представить себе невозможно! Кланы режутся между собой с редким постоянством, но внутри самих кланов любые распри – святотатство. Того, кто вздумает поднять руку на сородича или даже просто бросить ему вызов, Боги горцев карают страшной смертью. Какой именно – массаона не знал и выяснять ценой собственной шкуры не собирался.

Поэтому-то и не удалось ему выяснить, чем отличается его собственный меч от любого из здешних. А он отличался, и очень сильно. Даже сильнее, чем портрет от оригинала. Верней уж сказать – как идол от Божества.

Недаром массаона не видел ни одного изображения горских Богов. Зачем изображать то, что всегда с собой?

Богами горцев были их мечи. Богами не по названию – по сути. Живыми и деятельными.

Не всякое железо может сделаться живой сталью. И мастер с подобной работой справится далеко не всякий. В незапамятные времена встречались на равнинах мастера, способные работать с металлом, рожденным в Лихих Горах. Память о них осталась разве что в сказках: были-де на земле колдуны, наделявшие великих героев волшебными мечами. Давно уже нет на свете тех мастеров. А воспоминания о чудесном металле из недр Лихих Гор изгладились совершенно даже из легенд и преданий около восьми веков тому назад: слишком опасным стало даже упоминание о нем. Едва лишь первый император новой династии воссел на наспех сколоченный и раззолоченный трон, он тут же запретил торговлю лихогорским железом по всей империи, а все его немногочисленные запасы повелел уничтожить под страхом смертной казни. Конечно, горцы расставались с мельчайшей крупинкой своей железной руды крайне неохотно – ну а все-таки? Конечно, на равнинах мастера по лихогорскому железу давно мертвы – ну а если не все? А вдруг да встретится кузнец с железом? Страшно даже помыслить, какое оружие может родиться на свет. И уж тем более нечего и думать о лихогорских мечах солдатам. Стоило императору представить себе армию, вооруженную этими клинками – и каждый из них живой, у каждого свой характер, свой жизненный опыт, свои тайные свойства, и ни один не постесняется навязать свою волю владельцу… нет, нет! У императора приключалась медвежья болезнь от одной только мысли о подобном ужасе. Нет, ни за что! Ни кусочка живой стали не должно спуститься с гор. Самую память о нем – стереть, уничтожить! Всякое упоминание о нем запретить. А буде кто осмелится разговоры разговаривать запретные – язык вырвать, чтоб нечем было народ смущать. Нет никакого лихогорского железа – и никогда не было!

107